В поисках самого себя

Невозможно понять личность вне ее социального окружения. Представленное сообществом других людей, это окружение является тем миром, без которого личность теряет смысл. Выражаясь метафорически, социальное окружение — это как бы те колышки, на которые натянуты нити основы личности. Мы знаем это по собственному опыту, ведь точками опоры служат для нас другие индивидуумы. Мы утверждаемся не только через наших друзей, но и через врагов.

Социальная интегрированность .
Социальная интегрированность является третьей составляющей устойчивой личности. Этот аспект настолько значим, что люди имеют обыкновение полагать, что если личность испытывает сложности, то они непременно связаны с социальным окружением, а если человек достиг успеха в обществе, то и никаких проблем у него не может быть. Это, безусловно, поверхностный взгляд на личность. Не говоря уж о полной профанации подобного взгляда в рекламной практике, предлагающей свои пути к «успеху в обществе».
Но если вникнуть в проблему, то для личности огромное значение имеет умение приспосабливаться к обществу, ибо человек вынужден жить в мире, состоящем из других индивидуумов.
Неспособность ладить с окружающими — главная черта невротика. Его отличает подозрительность, общество кажется ему враждебным, а по жизненному пути он движется, словно в броневике. Один мой собеседник недавно рассказал мне, что весь свой отпуск пытался улизнуть от родственников, добавив невзначай: «Я никогда никому не доверяю». Это, казалось бы, рядовое замечание на самом деле признак невротического отношения к обществу. Такой индивидуум обречен на одиночество, он сам выбирает для себя столь же изолированную и неудобную позицию, как строчащий в одиночку пулеметчик, засевший на вершине горы.
В Исследовании вопроса социальной интегрированности наибольшая заслуга принадлежит Альфреду Адлеру, еще одному венцу, который вместе с Фрейдом сделал Вену родиной психотерапии. В свои) ранних работах начала века доктор Адлер отмечал, что для невротика особенно характерна неспособность устанавливать связи с людьми и окружающим миром. Он утверждал, что нельзя сохранить душевное здоровье, отгораживаясь от своей социальной группы, поскольку сама структура личности зависит от общества. Даже рождение ребенка зависит от определенного социального акта со стороны его родителей, а его выживание полностью зависит от семьи. В каждый данный момент любой индивидуум зависим от множества других людей, будь то в его настоящей или прошлой жизни. Эта общественная взаимозависимость вырисовывается достаточно ярко, если хотя бы представить себе, от какой длинной цепочки лиц зависит появление хлеба на нашем столе, или наше знание таблицы умножения. Мы живем в сообществе людей, где каждый индивидуум зависит от остальных точно так же, как звезды внутри созвездий солнечной системы занимают свои места в зависимости от силы притяжения остальных небесных тел. Это переплетение взаимозависимостей включает теоретически каждого живущего или когда-либо жившего индивидуума. Даже если, подобно Ницше, человек отрицает эту взаимозависимость и восстает против нее, он, тем не менее, включен в нее уже самим фактом своего протеста. Мизантроп, сознательно отрицающий взаимозависимость, без конца сталкивается с ощущением такой зависимости, возникающей в коллективном подсознании. Адлер называет эту взаимозависимость «любовью и логикой, которые связывают всех нас в одно целое».
В отличие от фрейдовского понятия либидо, Адлер считает движущей силой индивидуума стремление к власти. Индивидуум (сердцевину которого мы называем ego) движим побуждением добиться превосходства перед другими, добиться устойчивого безопасного положения. Это схоже, но не идентично понятию «воля к власти» из научного арсенала таких философов, как Ницше и Шопенгауэр. Но адлеровская «воля» — это, скорее, «воля к достижению престижа». В основе ее лежит побуждение, которое заставляет человека вырваться из тенет социальных взаимозависимостей и с помощью честолюбия и тщеславия приобрести более высокий общественный статус.
Здесь мы подходим к понятию неполноценности, наиболее известному вкладу Адлера в современную психологию. Чувство неполноценности универсально (не стоит называть его «комплексом», пока оно не приобрело выраженный невротический характер). Будучи частью всего человеческого, это чувство не чуждо любому индивидууму. Участвуя в каком-нибудь общественном мероприятии, Джон Доу чувствует себя ущербным рядом с коллегами и смущается (не ведая, что они испытывают то же самое по отношению к нему). Браунам кажется, что они «не дотягивают» до живущих напротив Джонсов, и поэтому они изо всех сил пыжатся чтобы «быть не хуже Джонсов». Продавщица считает, что у нее недостаточно престижная работа, и поэтому завидует успехам других. Весь мир бизнеса, движимый стремлением взобраться выше, переступая друг через друга, превращается в схватку безжалостных конкурентов. Можно только удивляться тем невероятным формам, которые приобретает чувство неполноценности. Недаром Эзоп говорил: «Самый злобный лай у напуганной собаки».
Это всеобщее чувство неполноценности коренится в действительной неполноценности лишенного власти младенца, в то время как вся она принадлежит взрослым. Частично корни тянутся к первобытному обществу, чувствовавшему недостаток сил в борьбе с дикими животными. Противопоставляя силе животных в основном только свою физическую силу, люди были легкой добычей для последних. Отсюда необходимость восполнять недостаток сил хитроумием. Развитие цивилизации — в известной степени процесс компенсаторный, т.е. результат стремления в масштабе всего человечества преодолеть чувство неполноценности.
Поскольку это чувство присуще всем нам, не следует считать его чем-то ненормальным. В совокупности с волей к достижению престижа оно является для нас главным источником движущей силы. Задача заключается в том, чтобы использовать эту силу в конструктивных целях, для блага других людей, а не для разрушения социального созвездия, каким является общество.
Чрезмерное чувство неполноценности ведет к невротическому поведению, ибо исполняет ego непомерной жаждой власти. Чем сильнее выражена «недо-» или «минусовая» самооценка личности, тем отчаяннее она пробивается «наверх». Чувство неполноценности и воля к достижению престижа — это лишь два аспекта одного и того же побуждения. Отсюда правомерен вывод, что за неуемными амбициями скрывается глубокое (хотя, возможно, и неосознанное) чувство неполноценности. Многочисленные доказательства этого дает нам история. По тем же самым причинам то, что мы называем «комплексом превосходства», есть не что иное, как оборотная сторона чувства неполноценности. Чтобы преодолеть его, ego выступает под маской превосходства, стараясь именно в таком виде обратить на себя всеобщее внимание.
При такой схеме борьбы за престиж унижение других людей равнозначно подъему данного индивидуума. Падение одних автоматически означает рост превосходства для другого. Вот почему люди так любят сплетничать. Каждый испытал это желание возвысить себя за счет принижения других. Нормальному человеку свойственно держать подобное желание под контролем и добиваться превосходства с пользой для общества. Невротик же действует во вред обществу и пытается взобраться наверх по чужим головам, как по лестнице, подрывая этим, саму структуру, которой он обязан своим существованием. Такие люди подрубают собственные корни, что отнюдь не способствует душевному выздоровлению. Адлер определяет невроз как направленную против общества жажду власти.
Главными человеческими пороками, постоянно разрушающими культуру и счастье человечества, Адлер считает тщеславие и честолюбие, две формы самовыражения доминирующего ego. Возможно, американцам, считающим честолюбие добродетелью, трудно понять, почему оно называется пороком. На самом деле Адлер имел в виду «антисоциальные амбиции». Мы вынуждены с ним согласиться в том, что чрезмерные амбиции, как видно на примере исторических завоевателей и современных промышленных лидеров, берут начало не в желании служить человечеству, а в стремлении к власти.
Нужно понимать различие между нормальным стремлением к власти и невротическим. Нормальные амбиции проистекают из ощущения силы, являются естественной функцией живого человеческого существа и не обязательно направлены против общества. Невротическое честолюбие порождается слабостью и неуверенностью, а его удовлетворение достигается за счет унижения и подавления других.
В связи с вышесказанным будет кстати отметить, что душевное здоровье требует мужества. Стоит подбодрить человека, и он избавляется от давящего чувства неполноценности и от стремления бороться с окружающими. Напротив, страх творит хаос в человеческих отношениях. Достаточно придать отваги мизантропу, и он вмиг освобождается от чувства неуверенности и обретает способность взаимодействовать со своим окружением.
Помимо мужества, Адлер считал высочайшими добродетелями общественный интерес и сотрудничество, которые присущи здоровым индивидуумам, осознающим и с готовностью принимающим на себя социальную ответственность. Находя социально-конструктивные способы самовыражения, душевно здоровые люди способны успешно самореализоваться, в то время как невротики своим эгоцентрическим стремлением «спасти свою жизнь» практически разрушают ее. Здоровый индивидуум становится социально «интегрированным», т.е. в буквальном смысле достигает «целостности». Он «восстанавливает» себя как органическую часть сообщества, что было свойственно и первобытному человеку, и тем самым освобождается от невротических тревог, опасений и заторможенности. «Только тот способен пройти по жизни без треволнений, — считал Адлер, — кто осознает свою к человеческому братству».
Не противоречит ли индивидуальность, вторая составная личности, ее социальной нтегрированности? В идеале — нет, не противоречит. Как сказал Шекспир:
Будь верен самому себе,
Сам следуй за собой, как ночь за днем.
И не слукавишь никогда ни в чем.
На первый взгляд, вполне возможна некая нестыковка между индивидуальностью и социальной интегрированностью. Чтобы ладить с сельдями, человеку приходится подавлять некоторые внешние проявления своей индивидуальности. Но если взглянуть на проблему глубже, нет никакой несовместимости между индивидуальностью человека и его существованием в обществе. Благодаря коллективному подсознанию, мы уже внутри самих себя образуем единое целое с другими людьми. Верно, однако, и то, что наличие эгоцентрической стихии в каждом человеке осложняет ему полное и открытое вхождение в человеческое сообщество, о чем мы поговорим позже. Эта эгоцентрическая стихия разрушительно действует на целостность самой личности. В практическом плане, для консультанта это значит, что чем более социально интегрированным становится его клиент, тем больше у него возможностей реализовать свою неповторимую индивидуальность.
В отношении социальной интегрированности, этой третьей составляющей личности, мы можем сделать следующий вывод для профессионального консультирования. Задача консультанта — помочь клиенту с готовностью принять на себя социальную ответственность, ^охнуть в него мужество, которое поможет клиенту освободиться от неотступного чувства неполноценности, и направить его стремление в социально полезное русло.

Источник духовности.
В начале этой главы мы говорили о психоаналитическом понимании душевной болезни как нарушении целостности в сознании пациента, что сопровождается психологическими конфликтами. Мы тогда, что целью психоаналитика является восстановление целостности умственной деятельности путем выведения конфликта из подсознания в сознание.
Этот упор психоаналитиков на душевную целостность был многими понят в прямом смысле: чем полнее целостность личности, тем она здоровее; стало быть, надо стремиться к предельной целостности, а всякие психологические конфликты уже сами по себе признак нездоровья. Сосредоточенность последователей Юнга на соединении в одно целое сознания личности и различных уровней ее подсознания, а последователей Адлера — на интеграции индивидуума и общества тоже можно толковать как утверждение, что конечной целью является целостность сознания личности.
Не подлежит сомнению, что невротик страдает от нарушения целостности умственных функций. Очевидно и то, что шагом вперед п0 пути к излечению будет помощь пациенту в достижении эффективной адаптации и, как результат, новой целостности. Но было бы ошибкой полагать, что простая предельная целостность личности является идеалом. Дилетанты в психотерапии и та часть широкой общественности, что усвоила довольно поверхностно отдельные положения психоанализа, только искажают психотерапию и упрощенно понимают личность, утверждая, что целью психоанализа является полная раскованность, когда человек свободно выражает на практике все свои инстинктивные побуждения и живет, как представитель племени, встреченного Одиссеем в своих странствиях, питаясь плодами лотоса и проводя время в праздной неге, или как магометанский небожитель. Многие склонны полагать, что цель психотерапии — переправить каждого в райский сад, где есть все, чего душа ни пожелает, гуляй себе, не ведая никаких нравственных и психологических конфликтов. Все это, конечно, далеко от реального человеческого существования, и подобной цели не поставит перед собой ни один достойный уважения психотерапевт.
Предельная целостность человеческой личности не только невозможна, но и нежелательна. Безделие в райских кущах или небесное блаженство, как известно, означают гибель для личности. Личность динамична, а не статична, ее стихия — творчество, а не прозябание. Наша цель — новое, конструктивное перераспределение напряжений, а не абсолютная гармония. Полное устранение конфликтов приведет к застою; нашей задачей является превращение деструктивных конфликтов в конструктивные.
Следует признать, что психотерапевты сами дали повод для подобных заблуждений. Это сделал Фрейд своими естественно-научными предпосылками и склонностью сводить все личностные проблемы к причинно-следственному детерминизму. Точно так же заблуждался Адлер, развивая свою рационалистическую идею, что знание ведет * добродетели. Именно эти рационалистические, романтические и натуралистические издержки исторического развития психотерапии послу’ жили основанием для вышеизложенных упрощенных толкований. От сюда и искушение уподоблять личность растению, развивающемуся и естественно, что видно из замечания одного из последователей, определившего задачу психотерапии следующим образом: «Убрать все препятствия с пути личности, как вы убираете камни, росту цветка, давая ему естественно тянуться к солнцу». Такая романтическая вера в естественное развитие человеческого существа в сторону идеала напоминает нам Руссо, и, конечно, лишена достаточного реального основания.
Тенденция к упрощению проявляется и при обсуждении проблемы чувства вины. Некоторые психотерапевты стараются полностью стереть чувство вины, считая его симптомом заболевания, и упрекают за то, что у многих людей чувство вины приобретает патологическую форму. Надо признать, что они правы в том, что чрезмерное чувство вины часто связано с неврозом, а также в том, что непросвещенное религиозное чувство слишком часто порождает в его носителях болезненное чувство вины. Примером может служить один священник, который 27 лет мучился чувством совершенного греха, который оказался абсолютно надуманным и не имевшим места в действительности. Вполне понятно, что Фрейд, сосредоточившись на проблемах пола, считал чувство вины нездоровым, поскольку девятнадцатый век довел до неимоверных размеров чувство патологической вины в отношениях полов. Психотерапевтам и консультантам следует объединиться в своем усилии избавить людей от патологического чувства вины.
Однако невозможно полностью истребить чувство вины, да и не этого делать. Часто это чувство является оборотной стороной Духовного начала в человеке и как таковое может быть здоровым и инструктивным.
Чувство вины — это осознание разницы мел/еду тем, какова вещь, и какой она должна быть. Тысячу раз на дню испытываем мы чувство вины: когда мы проходим мимо просящего милостыню инвалида или мимо валяющегося на улице пьяницы, когда по небрежности или обижаем другого человека, когда думаем о войне, идущей стране. Короче говоря, человек испытывает чувство вины 1й раз, когда понимает, что «так не должно быть», когда чувствует противоречие между тем, что есть, и тем, что должно быть, или тем, что он делает, и что следует делать, между существующей и тем, какой она должна быть. Это чувство не следует путать «совестью» — чувство вины гораздо более широкое свойство опыта, а совесть только одна из форм его выражения. В с просящим подаяние чувство вины не зависит от того, подадите ли вы ему или нет; бывает, что в социологическом плане даже предпочтительнее не давать. Но чувство вины возникает от осознания, что человеческое существо доведено до унижения и попрошайничества, что весьма далеко от нормы или идеала человеческого существования.
Пожалуй, единственным актом в жизни, когда индивидуум достигает полного слияния с самим собой, преодолевая тем самым чувство вины, является акт чистого творчества, в самые напряженные моменты которого художник входит в состояние, близкое к экстазу. Но именно художники очень часто испытывают необыкновенно острое и мучительное чувство вины в отношении своих произведений. Когда художник во власти вдохновения, он настолько поглощен творческим процессом, что в этот момент теряет ощущение времени и реальности, Но когда произведение завершено, художника охватывают два чувства: с одной стороны, удовлетворение и ощущение психологического катарсиса, вызванные творческим порывом, а с другой — омытое катарсисом и от того ставшее еще более выраженным чувство вины. Оно возникает от осознания, что картина не так совершенна, как мечталось, но, самое важное, от осознания, что свершилось нечто величественное, чего художник недостоин. У больших художников часто бывает странное ощущение, что они имеют дело с чем-то опасным. Словно они приблизились к порогу самой Красоты и испытывают то же чувство вины, что испытывали первобытные идолопоклонники, прикасаясь к алтарю Бесконечности.
Стоит вспомнить классическую литературу, мифологию различных народов и примитивные религии, чтобы убедиться в универсальности чувства вины. Древние греки отнюдь не отличались болезненной психикой, наоборот, многие ученые полагают, что им было незнакомо значение слова «грех» в нашем понимании. Однако ощущение вины пронизывает все их драмы и наполняет их глубоким смыслом. Подразумевается, что вина присуща человечеству. Мы стоим ниже богов, говорят античные драматурги, но мы непрестанно стремимся достичь божественного уровня.
Откуда возникает чувство вины? Во-первых, оно неизбежно для личности, поскольку нераздельно связано с понятиями свободы, автономии и моральной ответственности. Как точно заметил Ранк, «свободная воля так же неизбежно связана с идеей вины или греха, как день с ночью». Поскольку индивидуум обладает творческой свободой, перед ним все время открываются новые возможности и в каждом случае возникает не только побуждение к творчеству, но и отчасти чувство вины. В каждой возможности соединены вызов — движение к ее воплощению — и чувство вины, как две стороны одного явления. Любому состоянию напряженности присуще чувство вины. Оно сродни чувству зияющей “пустоты” , которую испытывает человек, стоящий над глубокой горной расселиной, упершись ногами в ее противоположные
если прибегнуть к такой весьма несовершенной метафоре. Поэты, философы и теологи уже давно пытаются объяснить это чувство вины, скрытое в глубинах человеческого существа, считают, что оно объясняется той пропастью, что отделяет совершенство от нашего несовершенства. Человек хочет, например, нарисовать совершенную картину или написать совершенную поэму, но поскольку мы обречены на существование в несовершенном мире людей, наши цели остаются недосягаемыми. Другие мыслители, особенно поэты, полагают, что чувство вины возникает из столкновения животного и духовного начал в человеке. Согласно философии Платона, порождается противоречием между телом и разумом. Некоторые психотерапевты приписывают чувство вины напряженности субъективно-объективных отношений внутри самой личности. Ранк приписывает возникновение чувства вины нравственной совестливости и приводит в пример библейскую историю грехопадения. Только от «древа познания добра и зла» (что означает появление у человека способности отличать правильное от неправильного), Адам познал чувство стыда. Чем бы мы ни объясняли эту глубину духовности приходится признать, что она свидетельствует об определенной противоречивости природы человека, о том, что он равно земное и дуxoвнoe существо. Отсюда следует вывод, что, если наше существование будет примитивно приземленным, как у животных, мы станем невротиками, но если мы попытаемся отринуть свою телесную оболочку, чтобы воспарить в мир духовный, мы тоже сделаемся невротиками. Это то, что в давние времена называлось «оказаться между двух миров». Фактически речь идет даже не о двух мирах, а о двух сторонах одного и того же мира, что еще больше осложняет проблему. Ибо человек должен все время поддерживать внутреннюю напряженную между этими двумя противоположными сторонами одного мира — необусловленной и обусловленной.
Мы не являемся существами исключительно горизонтального или вертикального порядка; мы существуем как горизонтально, так и вертикально. Наибольшее напряжение возникает в месте пересечения этих двух плоскостей. Неудивительно, что жизнь не может неразложимым целым!
Предельное напряжение подводит нас к осознанию духовности. В пересечения вертикальных и горизонтальных плоскостей возникает понимание нравственных заповедей, на которых особо останавливался Кант и другие мыслители, а также понимание идеи совершенства. Глядя, например, на несовершенную красоту дерева или картины, мы уже в какой-то мере представляем, какой должна быть совершенная красота.
Улавливаемое нами противоречие свидетельствует, таким образом, о духовности человеческой природы. Хотя мы сами обусловлены, конечны и несовершенны, по сути мы являемся носителями духовности, а это, в свою очередь, привносит элемент необусловленности в природу человека, делая нас бесконечными и совершенными. Внутренняя напряженность личности свидетельствует о непрерывной работе духовного начала.
Таким образом, духовность личности не только не является чем-то патологически постыдным, а наоборот, является признаком больших возможностей и предопределенности судьбы. Это повод для ликования, ибо искра Божия потревожила темноту внутри нашей земно! оболочки. Высокоразвитые личности ощущают духовность острее, чем средний человек, и используют ее для своего дальнейшего развития.
Следовательно, портрет личности будет неполным, если не учитывать ее внутреннюю духовную напряженность. Системы психотерапии, исходящие из чисто натуралистических принципов, обречены на неуспех. Мы можем сделать вывод, что здоровая личность должна творчески адаптироваться к пониманию предельности и что залогом здоровья является осознанное чувство духовности.
Относительно духовной напряженности — четвертой составляющей личности — можно сделать следующий вывод для профессионального консультирования: задача консультанта —помочь клиенту освободиться от патологического чувства вины и в то же время научить его достойно принять и сделать устойчивым то духовное напряжение, которое присуще природе человека.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s